События романа относятся к 1946 г. и разворачиваются в Вюрцбурге-на-Майне, разрушенном американской авиацией после того, как эсэсовское командование, не считаясь с волей бессильного населения, отклонило требование американцев сдать город без боя и подписало приказ об обороне. Мало у кого осталось жилье. Люди в основном ютятся в подвалах развалин.

Иоганна, девушка-сирота двадцати одного года, живет в заброшенном сарайчике для коз, площадью в три квадратных метра, стоящем у берега реки. Мать у нее умерла давно, а отец — заядлый гитлеровец, чьих убеждений Иоганна никогда не разделяла, повесился перед приходом американской армии, оставив дочери письмо, в котором еще раз предавал её проклятью за отсутствие в ней всякого патриотизма. Однажды вечером у реки она знакомится с американским солдатом Стивом. Молодые люди влюбляются друг в друга с первого взгляда. Чуть позже, видя, что Иоганне нечем обогревать свой сарайчик, Стив сооружает ей печь, чем несказанно трогает девушку.

В детском лагере в Сибири отдыхали друзья с детства и одноклассники Таня Сабанеева и Филька и теперь они возвращаются домой. Девочку дома встречают старая собака Тигр и старая нянька (мать на работе, а отец не живет с ними с тех пор, как Тане исполнилось 8 месяцев). Девочка мечтает о дикой австралийской собаке Динго, впоследствии дети так её и прозовут за обособленность от коллектива.

Филька делится с Таней своим счастьем — ему отец (охотник) подарил лаек. Тема отцовства: Филька гордится своим отцом, Таня сообщает другу, что её отец живет на Маросейке — мальчик раскрывает карту и долго ищет остров с таким названием, но не находит и говорит об этом Тане, которая расплакавшись убегает. Таня ненавидит отца и агрессивно реагирует на эти разговоры с Филькой.

Однажды Таня нашла под подушкой матери письмо, в котором отец сообщает о переезде его новой семьи (жена Надежда Петровна и её племянник Коля — приемный сын Таниного отца) в их город. Девочку переполняет чувство ревности и ненависти к тем, которые украли у нее отца. Мать пытается настроить Таню положительно по отношению к отцу.

Действие начинается в октябре 1789 г., завершается в марте 1799 г. и разворачивается в основном на севере Италии, в окрестностях Венеции. Повествование представляет собой письма главного героя, Якопо Ортиса, своему другу Лоренцо, а также воспоминания Лоренцо о Якопо.

В октябре 1797 г. был подписан договор между наполеоновской Францией и Австрией, по которому Бонапарт уступал австрийцам Венецию, а получал Бельгию и Ионические острова. Этот договор перечеркнул надежды венецианцев на освобождение их родины от австрийского владычества, надежды, связывавшиеся первоначально с императором Франции, воплощавшим в глазах итальянцев Великую французскую революцию. Многие молодые венецианцы, боровшиеся за свободу, оказались внесенными австрийскими властями в проскрипционные списки и обречены на изгнание. Вынужден был покинуть родной город и Якопо Ортис, оставивший в Венеции мать и уехавший в скромное семейное поместье в Эвганейских горах. В письмах другу, Лоренцо Альдерани, он оплакивает трагическую судьбу своей родины и молодого поколения итальянцев, для которых в родной стране нет будущего.

В доме этом елисаветинских времен и чуть ли не Бирона жили писатели, художники, музыканты. Впрочем, жили здесь и совслужащие, и портные, и рабочие, и бывшая прислуга… Так было и позже, а не только в пограничные с нэпом и первые нэповские годы.

Быт упростился до первозданности, и жизнь приобрела фантастические очертания. Обитателям уже казалось, что дом этот вовсе не дом, а куда-то несущийся корабль.

Чуть теплые печки-буржуйки, перегородки, делящие когда-то безвкусно-роскошные залы на клетушки, — все свидетельствовало, что обычных будней уже нет, что отошли в прошлое принятые нормы взаимоотношений, изменилась привычная иерархия ценностей.

Однако как на краю вулкана пышно разрастаются виноградники, так цвели здесь люди своим лучшим цветом. Все были героями, творцами. Создавались новые формы общественности, целые школы, писались книги. В быту из ломберного сукна рождались сапоги, из мебельных чехлов — блузы, сушеная морковь превращалась в чай, а вобла — в обед из двух блюд.

12 марта 1923 года, в день, когда мне, Сергею Русанину, стукнуло 83 года, я решил предать гласности то, что хранил в безмолвии всю жизнь. Я родился в сороковом году, пережил четырёх императоров и четыре войны, служил в кавалерии и отличался на Кавказе. В 1887 году одно событие выбило меня из седла. Я вышел в отставку и закрылся отшельником в своём имении, пока в революцию его не сожгли. Наше Угорье — Н-ской губернии, рядом с имением Лагутина.

Я и Вера Лагутина вместе росли, играли, учились. В семнадцать лет соловья слушали и должны были обвенчаться, если бы не собственная моя дурость. Привёз я на свои последние каникулы в Угорье своего товарища Михаила. В 59 году поступил он к нам из киевского Владимирского кадетского корпуса прямо на третий курс. Был он нелюдимый, из себя же весьма пригож, вроде итальянца: глаза горят, а брови союзные. Родом он был из Бессарабии: по отцу не то румын, не то молдаванин.

Явление I Гж. Простакова, рассматривая новый кафтан Митрофана, ругает Тришку за то, что тот обузил и испортил вещь. Она отправляет Еремеевну за портным, а Митрофана — за отцом.

Явление II Простакова, называя Тришку «скотом» и «воровской харей», ругает его за испорченный кафтан. Тришка оправдывается: он самоучка. На это Простакова отвечает, что первый портной тоже ни у кого не учился. На что Тришка гениально возражает: «Да первый портной, может быть, шил хуже и моего».

Явление III Простакова ругает мужа, что он от нее скрывается, и просит решить спор о кафтане. Простакову кажется, что кафтан мешковат (т.е. большой). Простакова бранит мужа, а тот отвечает: «При твоих глазах, мои ничего не видят». Простакова сетует, что Бог дал мужа-глупца.

Поместье советника. Комната, убранная по-деревенски. Бригадир, в сюртуке, ходит и курит табак. Сын его, в дезабилье, жеманясь, пьёт чай. Советник, в казакине, смотрит в календарь. Подле чайного столика сидит советница в дезабилье и, жеманясь, чай разливает. Бригадирша сидит одаль и вяжет чулок. Софья также сидит одаль и шьёт.

Разговор идёт о близкой свадьбе Софьи и Иванушки. Советница, Авдотья Потапьевна, считает, что падчерице повезло, «она идёт за того, который был в Париже». Иванушка недоволен этим браком, потому что его невеста не говорит по-французски. Советник и бригадир начинают хвалить друг друга. Советнику, Артамону Власьичу, нравится практичная бригадирша, Акулина Тимофеевна; бригадира, Игнатия Андреича, покоряет сентиментальная и жеманная советница. «Боже тебя сохрани от того, чтоб голова твоя наполнена была иным чем, кроме любезных романов! Кинь, душа моя, все науки на свете» — наставляет советница будущего зятя. Иванушка с гордостью признаётся, что «сам, кроме романов, ничего не читывал». Софья считает жениха дураком. В конце бессмысленной беседы все сходятся на том, что грамматика никому не нужна и в жизни пригодиться не может.

«Жизнь — повесть, рассказанная кретином, полная шума и ярости, но лишенная смысла». Пересказывать эту повесть иначе, нежели она была рассказана первоначально, означает пытаться поведать совсем другую историю, разве что действующие в ней люди будут носить те же имена, их будут связывать те же кровные узы, они станут участниками событий, сходных со случившимися в жизни тех, первых; событий не тех же самых, но лишь в чем-то сходных, ибо что делает событие событием, как не рассказ о нем? Не может ли любой пустяк являть собой столько событий, сколько раз по-разному рассказано о нем? И что это, в конце концов, за событие, о котором никем не рассказано и о котором соответственно никому не ведомо?

Семейство Компсонов принадлежало к числу старейших и в свое время наиболее влиятельных в Джефферсоне и его округе. У Джейсона Компсона и его жены Кэролайн, в девичестве Бэском, было четверо детей: Квентин, Кэндейси (все, кроме матери, звали её Кэдди), Джейсон и Мори. Младший уродился дурачком, и когда — ему было лет пять — стало окончательно ясно, что на всю жизнь он останется бессмысленным младенцем, в отчаянной попытке обмануть судьбу ему переменили имя на Бенджамин, Бенджи.

Даже меньше месяца потребовалось Лине Гроув, чтобы когда пешком, а когда, но редко, на попутных повозках добраться от захолустного поселка при лесопилке в Алабаме до города Джефферсон, штат Миссисипи, где, как она почему-то полагала, устроился на работу Лукас Берч, от которого она понесла и которого, как стал подходить срок родить, она отправилась разыскивать, так и не дождавшись обещанного им при расставании с полгода назад письма с известием о том, где он обосновался, и с деньгами на дорогу. На самом подходе к Джефферсону Лине сказали, что фамилия того парня, что работает в городе на деревообделочной фабрике, на самом деле не Берч, а Банч, но не поворачивать же теперь было обратно. Этот самый Байрон Банч действительно работал на фабрике; несмотря на молодость, он чурался обычных развлечений белой швали, жил скромно и замкнуто, а по выходным, пока товарищи его немногими доступными им способами просаживали в городе недельный заработок, уезжал из Джефферсона руководить хором в сельской негритянской церкви. Байрона Банча Лина застала на фабрике и могла расспросить про Лукаса Берча, и с первой же минуты, с первых же слов в его душе стало расти неведомое ему доселе чувство, не только назвать которое, но и признаться в нем самому себе Байрона позднее заставил лишь священник Хайтауэр, единственный человек в Джефферсоне, с кем он частенько вел долгие беседы.

Французовой Балкой называлась часть плодородной речной долины в двадцати милях к юго-востоку от Джефферсона, округ Йокнапатофа, штат Миссисипи. Некогда это была колоссальная плантация, останки которой — короб огромного дома, разрушенные конюшни и бараки для рабов, заросшие сады — именовались теперь усадьбой Старого Француза и принадлежали наряду с лучшими землями в округе, лавкой, хлопкоочистительной машиной и кузницей шестидесятилетнему Биллу Варнеру, главному человеку в этих местах. Соседями его были все больше небогатые фермеры, собственноручно обрабатывающие свои участки, и совсем уж бедные арендаторы. По большой своей лени распоряжение лавкой, хлопкоочистителем и наделами арендаторов Билл передоверил девятому из своих шестнадцати детей, Джоди.

К этому-то Джоди Варнеру как-то под вечер в лавку и явился невзрачный пожилой человек, представился Эбом Сноупсом и сообщил, что желает арендовать ферму. Джоди не возражал, о чем пожалел, когда узнал, что за Сноупсом числится, хотя никто и не мог этого доказать, несколько сожженных сараев, — таким образом он вымещал обиду на почему-либо не угодивших ему хозяев.